Евгений БаратынскийБыл в сети в 1844 году

Родившийся в Тамбовской губернии в дворянской семье, Баратынский учился в петербургском Пажеском корпусе. После исключения из корпуса его путь к офицерской службе оказался закрыт на годы; с 1819 года он служил рядовым, а значительную часть первой половины 1820-х провел в Финляндии. Гранитные пейзажи, мотив вынужденного одиночества и тоска по родине оставили след в ранних элегиях. Поэт сблизился с Антоном Дельвигом, Александром Пушкиным и кругом литературных современников. В 1826 году он женился на Анастасии Энгельгардт и вышел в отставку.

Прижизненные сборники 1827 и 1835 годов показывают движение его поэзии от любовной элегии к философскому размышлению. В книге «Сумерки» (1842) поздний Баратынский уже исследует столкновение поэзии с «железным веком», судьбу мысли, исчерпание жизненного опыта и одиночество человека среди исторических перемен. При этом мысль у него не холодное упражнение: она ранит самого мыслителя, а стих становится попыткой придать этой ране точную форму.

Последние годы связаны с усадебной жизнью и путешествием за границу. Поэт умер в Неаполе в 1844 году; похоронен в Санкт-Петербурге. Остались стихи, в которых сдержанность и внутренняя напряженность соседствуют особенно близко. Не случайно его собственный образ Музы — лицо с «необщим выраженьем», лишенное желания ошеломить читателя.

Евгений Баратынский — поэт, который умел слышать тревогу за самой красивой музыкой стиха. В эпоху, когда литература всё громче говорила о славе, любви и величии, он задавал вопросы тише и страшнее: что остаётся после разочарования, может ли мысль утешить человека и сколько стоит право быть собой. Его лирика словно ведёт читателя от знакомого признания к той границе, за которой кончаются лёгкие ответы.

В «Разуверении» любовь продолжает болеть даже после своего конца. В «Музе» красота не нуждается в наряде. В «Последнем поэте» искусство вступает в спор с расчётливым веком, а в «Недоноске» сама душа будто застревает между землёй и недостижимой высотой. «Осень» подводит итог прожитому; «На посев леса» оставляет потомкам вместо песен ели и дубы. И вдруг поздний «Пироскаф» — пар, волны и дорога к Италии — звучит почти счастливо, как неожиданное возвращение надежды.

У Баратынского нет желания понравиться читателю любой ценой. Его стихи требуют внимания, но отвечают на него редкой точностью: в них узнаётся жизнь, где мудрость не избавляет от боли, а красота не обязана быть утешением.